«Портрет портретистки», журнал «Персона» 1/2001

- Ну-с, музочка, что пишем?
- Портрет портретистки.
Семейный.
На фоне работ.
Парадный. Заказной.
В интерьере ее мастерской.
- Подмалевок готов.

Ирина Корсакова - дивной красоты женщина. Антикварной, полузабытой уже красоты. Такую писать не шариковой ручкой - обкусанным гусиным пером, ямбами, рисуя на полях точеные профили, силясь выразить эту тихую глубокую гармонию черт, этот строгий покой…» Чистейшей прелести чистейший образец». Пава. Ничего дробящего образ: ни кокетства, ни гримасок, ни мимической ряби. Что ни поза - готовая композиция для портрета, от поворота головы до сложенных на коленях ручек. ВСЯ тут, ВСЯ являет себя. Является собой. Не прячется. А попробуй-ка опиши! Попробую: есть люди, у которых облик и душа, как муж и жена после долгих лет счастливого брака, стали похожими друг на друга. Как брат и сестра. Правда, таких людей (и таких браков) немного. Но вот она, такая женщина.

Семейный
И вот он, такой брак: пришел Ирин муж Сережа.
Не помешаю?
Как ты можешь помешать?

Сергей Максютин тоже художник… Они совсем разные. Сережа мятежный, выходящий из берегов, рвущийся из себя к себе… Казалось бы, мука с таким. Оказалось - гармония…

Тем, что я есть, я на 80% обязана Сережке. После Училища 1905 года я занималась промграфикой, думала потихоньку что-то свое… А Сережка взял меня за шкирку и заставил работать. Буквально: писал портрет моей прабабушки и меня рядом посадил писать. А тут бодяга со вступлением в союз. Насте два года, денег нет… Но Максютин нанял няню, чтобы я могла работать. А помнишь, как в Туве ты мешал для меня колера и носил их за мной в стеклянных баночках - полный рюкзак баночек?
Ну да, а то на палитре они слишком быстро высыхают…

И они заговорили о чем-то своем, мне не понятном. А я стала разглядывать одну из первых Ириных работ - портрет старшей дочери Насти в возрасте двух лет. Настя сидит на темном фоне в старин­ном платье и смотрит на мать с какой-то моцартовской меланхолией… Печальный, но спокойный ребенок. Нет, он не будет капризничать, плакать. А вот художница - не собирается ли она заплакать? Может быть, уже плачет, не выпуская кисти из рук?

На фоне работ
Дети, игрушки, игры. Все это писалось и прежде. Но никем до Ирины не разрабатывалось как тема, тема в музыкальном, полифоническом смысле. Первая персональная выставка Корсаковой «Детские игры» (Центр русской культуры, 1994 год) была фугой на три темы: дети, игрушки, игры.

Первая тема: дети. Они одеты в старинные костюмы - условно старинные, без примет определенного века и стиля, словно вобравшие в себя все прошедшее время. Большие тяжелые платья. Мундиры. Отложные воротники. Костюмы - взрослые. Так одевали детей в восемнадцатом веке, когда еще не видели в них особую расу. Или, наоборот, видели что-то, чего не видим мы, что видит Ира: их пугающую мудрость, тайное предзнание своего будущего. И нашего.

«И только высоко у царских врат,
Причастный тайнам, плакал ребенок
О том, что никто не придет назад».
(А. Блок)

Дети на Ириных холстах печальны. Они не улыбаются. И поэтому кажутся одинокими. Это взрослые умеют улыбаться своим мыслям или воспоминаниям. Дети наедине с собой не улыбаются. У Корсаковой дети - наедине с собой. И со своим будущим. Игрушки в руках судьбы.

Вторая тема: игрушки. Печальные, одинокие игрушки. В них давно не играли. Может, некому играть? Все выросли? Вот и застоялась лошадка на колесиках. Вот и спит с широко открытыми глазами красавица-кукла… Какие-то неприрученные, неодомашненные игрушки. Да и где он, дом? Темный абстрактный фон. Какой-то грек сказал: «Вечность - играющее дитя». Вот тебе игрушки, вечность! Играй.

Третья тема: игры. Опасные игры… Красный конь не объезжен. Без прутика не подойти… На глазах повязка. В руках острые ножницы. На ниточках призы. Обычное развлечение на детских праздниках. Но где же гости? Ни души. И концы у ножниц чересчур длинны - разве такими что-нибудь срежешь? Минорная фуга в темпе адажио.

Парадный. Заказной
Был на выставке и Настин портрет, о котором уже шла речь. Его увидела некая бабушка и заказала Ире портрет своей внучки… Так Ира стала мастером заказного парадного портрета. Сначала были дети. Двое подростков-французов. Кажется, единст­венные у Иры улыбающиеся дети - родители попросили сделать улыбки. Две грустные улыбки… Потом стали появляться и взрослые - на групповых портретах, всегда с детьми. Одетые в старинные платья и мундиры (заказчики выбирают их сами, по альбомам, - милые, безобидные взрослые игры!) Спокойные. В задумчивом господине не узнать торопливого бизнесмена, в величавой даме - чемпионку России по гольфу. И -узнать. Они очень похожи, эти идеальные образы. Конечно, парадный портрет обязан льстить по определению. Но Корсакова льстит как-то по-особенному: ласково, тепло. Вырванные из стремительного потока времени, люди на ее полотнах отдыхают, отогреваются, освобождаются, являют все лучшее, что таилось под масками лиц. Художница словно делится с ними своей тишиной, своей гармонией. Им хорошо на портретах. И жить с этими портретами хорошо. Не зря владельцы так неохотно отдают их на выставки. Казалось бы, слава… И, конечно, отдыхают во время сеансов в мастерской.

В интерьере ее мастерской
Тяжелая работа - портрет?
Тяжелая. Но это работа.

А сама-то как отдыхаешь?
В мастерской.
Вырваться из дома, из этого
кипящего котла, в мастерскую -
и работать. Вот мой отдых.

А что тебе мешает работать?
Все мешает. Жизнь. Ее темп, не дающий
времени «набрать себя». Все силы уходят
на то, чтобы прийти в рабочее состояние.
Я могу работать, только когда абсолютно
спокойна. «Из тишины». Вот Сережке, наоборот,
нужно завестись. Мне - нет.

А что вдохновляет?
Хорошая живопись. Старая. Люблю цвет,
фактуру, ткань, кружево… Люблю масло как
материал. Мне доставляет удовольствие
водить кистью по холсту, нравится владеть
техникой, и я люблю художников, владеющих
техникой… Хотя я понимаю, что рука
может мешать сердцу. И люблю, скажем,
неловкого Вишнякова, а не безупречного,
но холодного и сусального Брюллова.

А непосредственные учителя?…
Нету. Спасибо,что не испортили. Пожалуй, Владимир Брайнин. Он
вел нас на Сенеже. Никогда никого не подавлял, всем помогал
раскрыться. Вообще я тем временам благодарна. Мы с Максютиным
успели поработать в домах творчества и на симпозиумах. Нам дали
время на поиск себя, дали думать свою мысль. Не знаю, как сейчас
молодые художники, сразу включаясь в гонку, обходятся без этого.

А искусствоведы - какие ярлыки они тебе навешали?
А никаких. Или я пропустила мимо ушей - я ведь живу в своем
мирке. А отзывы… Вот Юрий Никич мне однажды сказал: «Не понимаю,
как можно любить современное искусство? Им можно интересоваться.
Его можно продавать. А любить можно твои работы».
И потом - я сама все про себя знаю.

Ну и как, довольна собой?
Я собой недовольна, но не настолько, чтобы из-за этого сильно
переживать. Обстоятельства времени и места таковы, что мне
всегда удается себя оправдать.

И ничего не боишься?
Боюсь. Много примеров перед глазами: был художник - и кончился.
Пустые картинки. А что с этим делать? Я читала всякие умные
книжки. Мало что поняла. Так что остается одно: работать.
Работать. Написать еще раз ту, первую Внучку, потому что она подросла.. Написать Настю, которая не просто подросла - выросла, смо­трит на работы, говорит: «Мама, а не начинаешь ли ты халтурить?» Написать Федю: сыну уже пять лет, а портрета все нет - пора, вот уже чужой мальчик на заказном портрете смотрит Федиными ангельскими глазками. Написать, наконец, себя: с двадцати лет не писала. А главное - в голове три проекта… Только написать осталось. Что? Секрет. Вон лошадки на палочке из Ириной «конюшни» по вы­ставкам, по салонам разбежались.

Конокрады! - негодую я.
А Ира смеется:
Может быть, я уже классик?

Автор: Вера Павлова

You are here Библиография